Деминцев Анатолий Семенович (21.06.1923г.д.Демино Кир.обл. — 29.05.1998г.п.Оршанка)

Бывший тракторист колхоза «За мир» Деминцев сразу чем-то располагал к себе. И не потому, что мы с ним оказались земляки-санчурята: Анатолий Семенович вплоть до 70-х годов жил в деревне Демино.

Своей бесхитростностью и открытостью он неуловимо напоминал кого-то из героев шукшинских рассказов. В ответ на просьбу рассказать о военной молодости не стал рыться в поисках документов и боевых наград, не перечислял нумерацию и названия воинских соединений, в составе которых ему довелось служить. А просто говорил и говорил. И когда несколько лет назад в нашей газете появилась посвященная ему публикация несколько раз звонил: «А вот еще был случай… Нет-нет, это я не для газеты, а просто так. На войне ведь столько всякого бывало, сразу и не припомнишь «.

Так и не собрался я написать об Анатолии Семеновиче большой очерк. А он между тем как-то незаметно ушел из жизни, ненамного пережив свою супругу. И я решил: а чем хуже очерка собственные почти дословные воспоминания и размышления этого человека, объединенные ради удобства в один монолог?  Так что слово тебе, Семеныч.

«Что я — хуже других?»

Остался я от матери трехлетним. Старшие братья в тридцатых годах женились. Остались мы с отцом в доме вдвоем. Нескладна была жизнь без женского ухода да догляда, вот и насела на меня соседка, тетка Фекла: женись да женись, Толька! А куда мне жениться в семнадцать-то лет? Погулять еще охота. Но пристала она как банный лист и в конце концов уломала. Женился. А через месяц хлоп — война!

Воскресенье 22 июня сорок первого хорошо помню. Утром бригадир стучит в окошко: Толька, запрягай лошадь, подъезжай к конторе. Подъехал. У конторы народ на наряд собрался. И долго что-то не расходились, вроде собрание было. Это Марийская республика в тот день, говорят, юбилей свой отмечала, а у нас в Кировской 22 июня ничего такого не было. В конторе висела черная тарелка — радио. И вдруг передают: война. Крик тут поднялся, рев…

Отвел я лошадь на конный двор, пришел домой и говорю жене, что на работу сегодня не пойду. А она еще знать ничего не знала: в домах-то радио не было. Чего, спрашивает, так? Да вот, говорю, Нин, воина началась, пойду в военкомат, в армию записываться. Она в слезы: хоть недельку дома побудь! Остался…

Ровно через месяц, 22 июля, исполнилось мне восемнадцать. Мужиков да парней наших в хорошем возрасте уже забрали. Я решил ждать повестку: неохота что-то стало от молодой жены отрываться. Но к концу года не выдержал, пошел добровольцем — хуже других, что ли?

Отправили нас на Дальний Восток. Поучили маленько, и в Москву. А там с фронтов вербовщики: кто пойдет учиться на танкиста, кто на артиллериста? Прикинул я: на танкиста вроде лучше. И записался. До войны на танкистов год учили, а тут из меня за три месяца механика-водителя сделали. Поехали за танками в Горький, а оттуда уж сразу на фронт.

«Боялся, но трусом не был»

Сперва каялся, что стал танкистом. Думал, танк — это же гроб на гусеницах. Зато когда осколки градом по броне щелкают, а ты цел, понимаешь, что значит эта боевая машина. И думаешь: как там матушка-пехота? А пехота наша, считай, почти вся полегла… Хотя и в танке бывало не приведи Господи. Ладно, если один на один с немцем — тут, как говорится, кто кого смог, тот того и с ног. Замешкаешься, момент проворонишь — так саданут, что не рад будешь. А уж если гвоздят прицельно сразу с нескольких позиций, да местность открытая, ни овражка, ни перелесочка — пиши пропало.

Да разобраться если, на войне несладко в любом роде войск. Известное дело: война — не мать родна. А хуже самой злой мачехи.

Воевал я на Украине и в Белоруссии, пол-Европы прошел. Всякого навидался. Видел, как немцы над нашими поиздевались, хоть над населением, хоть над пленными. Помню, в Белоруссии остановились мы у какого-то то ли выселка, то ли хуторка домишка в три, наверно. Сидит на пожарище старуха с иконой на коленях и что-то шепчет. Попробовали мы с ней поговорить, за плечо потрясли — никакого внимания, только все что-то шепчет и шепчет. То ли глухая, то ли умом тронулась. Потом соседи нам рассказали, что приехали к ним на этот хутор немцы, убили у ней старика и сноху, а когда перепуганные внучата бросились бежать в лесопосадку, перестреляли и их как зайчат, а потом дом подпалили.

Немцы были вояки что надо, только жестокие, без жалости. Одно слово -» фашисты. Все не все — зря болтать не буду. Но нагляделся я на солдат наших с отрезанными носами и ушами, глазами выколотыми, телами изувеченными. Читали мы до этого в газетах про такие издевательства. Только ведь газета — одно дело, а когда своими глазами все увидишь — сердце каменеет. Такая злость появляется, что немцу глотку готов зубами рвать.

Запрещали нам издеваться над пленными. Да ведь пленный пленному рознь. У одного в глазах страх, у другого — тоска, третий, похоже, махнул на свою судьбу рукой: будь что будет. А попадались такие, что люто смотрели, хуже волка. И если начальства поблизи нет, полоснешь, бывало, такому ножом по горлу. Случалось, чего греха таить.

У нас, танкистов, у каждого пистолет был и на поясе нож. Командир танка, лейтенант, говаривал: ребята, живыми не давайтесь. И правда, случись что — я бы точно себя решил. Боялся в плен попасть.

В Белоруссии пришлось концлагерь освобождать. Ох, сколько там наших было загублено! Зима, а пленные в холодных бараках, оборванные. Худущие — скелеты и скелеты. В бараках вши прямо по полу ползают половиком, мы из-за них боялись туда заходить. Вдоль забора по всему лагерю мертвые что поленницы, никто их не хоронил. Мы там несколько дней стояли. Баню на колесах привезли, кухни полевые. Живых мыли, одевали, кормили. Смотришь — человека под руки в баню ведут, а обратно на руках выносят -кончился, пока мылся.

У меня за войну четыре танка сгорели. Это ведь только в кино чаще немецкие танки горят. Горели и наши, еще как горели. И каждый раз ребята из экипажей гибли. Куда денешься: и в танке смерть, и из люка высунешься — пулю получишь. А я вот жив остался, видать, заговоренный был. Только три ранения получил.

Подобьют танк — ремонтируешь, если можно. Сгорит — другой ждешь. А пока ждал, в разведку за «языком» посылали. После танка страшновато: сколько ни маскируйся, все кажется, что весь на виду, со всех сторон открыт. Привык к броне-то. Бывало, в воде, в снегу лежишь, выжидаешь, чтобы немца какого рангом повыше взять. Да весом полегче, а то с тяжелым одна маята. Ведь обратно приходилось их, паразитов, и на себе таскать -не идет и все. Который раз так бы и убил его, да нельзя. Вот и волочешь его или на привязи ведешь, как теленка.

Одного хорошо запомнил. Здоровенный детина. Кулачищи — во! Я еще подумал: даст по темечку, и не жилец будешь. Плюнуть бы на него, да не повезло нам в тот раз, никто пожиже не подвернулся. Очухался он у нас в кустах и с перепугу полные штаны наложил. Вонища! Ползает, ноги у нас обнимает, весь в соплях и слюнях. Мы его потом пинками до самого штабного блиндажа гнали. Майор на нас рявкнул: вы что такого засранца привели, марш на реку, пусть отмоется. Потом вослед кричит: нечего реку поганить, вон канава! Ну, подмылся этот боров, но не бесштанного же его в штаб вести. Взяли у ездового старую лошадиную попону, он в нее завернулся и в таком виде на допрос.

Со временем гонору-то у них поубавилось. Как-то пошли мы в прорыв большой колонной. А в хвосте колонны — наш танковый взвод. Вдруг нам дают приказ свернуть на лесную дорогу. Неохота было отставать от других. Да и не хотелось забираться в лес. Незадолго до того знакомые ребята посадили свой танк в болотине, потом через пару дней с помощью саперов кой-как выволокли. Командиру начальство уж трибуналом грозило: танк только с капремонта, не сегодня-завтра наступление, а тут угораздило.

Ну вот, проскочили мы тот лес. Да какой там лес — так себе рощица оказалась. На опушке остановились. Вдали — небольшая железнодорожная станция. В бинокль глянули: мать честная, полно немцев, и, главное, состав под разгрузкой стоит, на платформах какой только техники нет! Тут нам и без приказа стало все ясно. Проутюжили мы эту станцию вдоль и поперек, состав разнесли вдребезги, технику в металлолом превратили. У немцев — полная неразбериха и паника, как тараканы врассыпную, руки вверх тянут безо всякого «хенде хоха». Отвели мы там душу и обратно ехали как с большого праздника, с песнями.

Мы все друг дружке адреса свои давали. Если кто погибнет, другие родным напишут, что и как. Так уж заведено было. А то из похоронки что узнаешь? Однажды у меня в экипаже двое украинцев было. Веселые такие парни. Все говорили: после войны давай, Толя, с нами в Донбасс — мы тебе такую хохлушку подыщем! Не знали, что я женат — не говорил я о том никому, а документы были в штабе. Так эти ребята-украинцы оба в танке сгорели. И я должен был с ними сгореть, да не помню, как выбрался через нижний люк и отполз в воронку. Пока оклемался да добирался до своих, оказывается, на меня домой уж успели похоронку отправить. Как увидели чумазого в обгоревшем комбинезоне — глаза вытаращили. Я вскоре письмо домой черкнул. Жена потом рассказывала, что не знала, чему и верить.

Помню, дело было уже в Германии. Тепло, солнышко, и до того хорошо — слов нет. Понимаем, что немца, считай, одолели. С командиром танка, уж не знаю, с которым за воину, стоим и разговариваем. Он веселый такой, улыбается. Вообще мужик был улыбчивый. Ну что, говорит, гвардии сержант Деминцев, скоро по домам! И вдруг ни с того ни с чего, смотрю, на меня падает. Снайпер, вражина, откуда-то выследил и убил. И выстрела не слышно было, и в глазах у человека еще радость светится, а уже все… Из Челябинска был командир этот. Трое детей. Написал я его жене письмо. И она потом долго мне писала, даже в деревню, когда я домой вернулся. Все звала нас с женой в трети, да куда в такую даль ехать, не до Йошкар-Олы ведь — так и не собрались.

Как-то генерал к нам приехал какой-то. Разговаривал просто, расспрашивал, как живется-воюется. А у нас говорун один был, что генерал ни спросит — у него на все ответ. Генерал и спрашивает у него: не трусишь в бою? Нет, отвечает, не трушу. Но боюсь. Правильно, говорит генерал, надо бояться: не боится только дурак, а умного боязнь еще умнее делает… Убили вскоре того генерала. Что там говорить, смерть на войне всегда рядом, и ей все равно — что генерал, что рядовой.

Вот и я: трусом вроде не был, но боялся. А когда нагляделся на смерть, вроде даже притерпелся к опасности. Ну убьют -так не я первый, не я последний. Хотя умирать ой как не хотелось. Тем более, когда война к концу пошла.

После Победы еще два года служил. В Германии. В польском Кракове. В Чехословакии побывал, в Закарпатье. Немало и там наших ребят головы сложило. Там ведь как: бандеровец едет на своих волах — не подумаешь, мужик и мужик, а под задницей у него ружье или «шмайсер» немецкий. Увидит нашего солдата одного — пристрелит, сколько случаев было. Ходи да оглядывайся. Мы по одному и не ходили.

«Лучше сеять-пахать, чем воевать»

В Демино свое я вернулся в сорок седьмом. Сын, что без меня родился, уже большенький. Вдали от дома научился я жену ценить, семью, работу мирную.

Бывало, интересуются: ну как, Семеныч, на танке-то лучше, чем на тракторе? Ну что тут скажешь: на войне на тракторе много ли навоюешь, а в колхозе он сподручнее. Всему свое время и место. И все же лучше сеять-пахать, чем воевать.

Как-то говорю одному парню-алкашу: с какой это радости пьяный через день да каждый день? А он мне: жить скучно, вот тебе, дед, повезло — ты за границей побывал, повоевал, есть что вспомнить.

Ничего я ему тогда не сказал — что с пьяным толковать. Только подумал: дурачок ты, дурачок! Повезло… Это тебе повезло, что войны не видел. Ведь какое это счастье, когда смерть по запяткам не ходит, когда мир на белом свете. А если еще крыша над головой есть да кусок хлеба, чего ныть?

А повезло мне в другом. В том, что жив с войны пришел, что работать смог, что с Ниной Семеновной моей хорошую жизнь прожили, детей женили и замуж повыдавали, внуков-правнуков дождались.

И вот ведь как случается в жизни, какие выкрутасы она выделывает! Отец мой Семен Павлович в первую мировую воевал с германцами, я — во вторую. А одна из дочерей моих замуж за инженера-немца вышла. Вскоре Эйземаны наши семьей в Германию и уехали. Хорошо там живут в своем Роттвайле, я за дочку с внучкой спокоен. Ничего плохого об Эдвине Рудольфовиче не могу сказать — работящий зять, грамотный, не пьет, не курит, хозяйственный, так что в Германии не пропадет. Я его всей душой уважаю — мужик что надо. Вот вам и немец.

А вот о тех, что с войной к нам пришли да столько горя принесли, и говорить больше неохота. Сгинули — туда им и дорога, раз в мире не жилось. И дай-то Бог, чтоб никому больше не довелось хлебнуть всего, что мы хлебнули…

Когда случается проходить мимо дома 36 на тихой улице Пушкина в Оршанке, я невольно замедляю шаг. Кажется, вот-вот скрипнут ворота, и послышится знакомый голос: ‘Здорово, земляк! Чего не заходишь?». Сейчас здесь живут другие люди.

Земля тебе пухом, Семеныч…

Кропинов, Н. «Война — не мать родна…» / Н. Кропинов // Вперед. — 2005. — 12 марта. — С. 2.

Кропинов, Н. «Киев бомбили, нам объявили…»: [Воспоминания о первом дне войны]  / Н. Кропинов // Вперед. — 2002. — 22 июня. — С. 2.